остров Крит

На острове Крит наше семейство впервые в жизни попало в сторопроцентно пятизвездочный отель. Может быть, даже пяти с половиной. «Pilot Beach», западный Крит. Звездочность описывать нет смысла, но две вещи приятно удивили неизбалованный взгляд. Первая – мощь и всеохватность детской анимации. Ребенка, после того, как вы его накормили и искупали в море, которое местные жители с трогательной безыскусностью именуют Критским, вы можете спокойно отдать во вполне надежные руки, и он практически без вашего участия будет скакать по надувным горкам, есть в детском ресторане, а вечером – плясать на детской дискотеке, буде у него найдется желание. У нашего поросенка было одно желание – не вылезать из воды, но предоставленные возможности мы все равно оценили. Второе достижение более глубинного происхождения. Один из сыновей владетельного магната, хозяина отеля, в порыве уж не знаю каких чувств, женился на русской. Дама решила внести свой вклад в семейный бизнес, и внесла. В итоге после пяти минут пребывания на территории (весьма и весьма немалой) в голову невольно приходит реплика американского сержанта, спасающего мир в очередной серии «Call of Duty» (в эту игрушку, кляня ее последними словами, играет мой муж, так что хочешь, не хочешь, а бываешь в курсе): «Ребята, здесь русских как в Москве!»

Что да, то да. Не говоря уже о гостях, с персоналом отеля, с разной степенью усилий вы вполне сносно объяснитесь на родном языке. Да что там отель. Российская экспансия на Крите начинает догонять Стамбул и Иерусалим. В местном центре мира, районной (или уж областной?) столице Ретимноне – правда, в торговых кварталах – вы вполне можете почувствовать себя как на Арбате. Впрочем, деньги – лучший переводчик в любой точке мира.

На Крите странным образом остановилось время. Можно подумать, что после Минойской эпохи, Лабиринта с Минотавром и прочих древних увеселений больше ничего не происходило. Правда, античные времена – дело темное, знаменитый Дворец – откровенный новодел, плод фантазии человека, жившего, прямо скажем, сильно позже всех древнегреческих потрясений (равно как и известная якобы венецианская крепость на Корфу, и двухтысячелетние храмы все того же Иерусалима, выстроенные в девятнадцатом веке, и так далее), но дело не в этом. Например, во Вторую мировую Крит воевал не просто с первого до последнего дня, а с первого и до последнего часа, и партизанское движение здесь было покруче многих и многих прославленных и воспетых в истории, но напрасно вы будете искать тут обелисков и мемориалов. Все в том же Ретимноне, в Ботаническом саду, под каким-то кустом мы наткнулись на карликовую статую в каске и с пистолетом и с более чем неопределенной по смыслу надписью – но это все. Краеведческие музеи представят вам минойскую эпоху до последнего фальшивого горшка, но о реках крови, пролитых за свободу острова в разные времена – ни гу-гу. Лишь в монастырях – кстати сказать, главных очагах Сопротивления – можно увидеть длинные списки погибших. Странным образом эта ситуация напоминает Каталонию, где тоже стоят загадочные памятники без дат и имен.

Партизанским краем Крит бы во все времена. Многовековая кровавая склока с Турцией, горный ландшафт (невольно вспоминается Кавказ), борьба за присоединение к Греции, борьба против присоединения к Греции – Крит, скажем, единственное известное мне место, где существует такое понятие, как партизанская мода. Разгон был взят такой (шутка ли – десятки поколений не знали ничего, кроме войны), что меня берет сомнение – а остановился ли процесс в наше время? Вам, например, мягко посоветуют воздержаться от посещения Южного Крита. Там тоже море, пляжи, все такое, но практически нет отелей. Там немало всевозможных природных диковин, вас туда отвезут, покажут, и немедленно увезут обратно. Здесь в горах живет самобытное местное население, но вступать с ним в контакт деликатно не рекомендуют. Невольно приходит в голову послевоенная Хорватия, когда на Плитвицкие озера надо было ехать меж минных полей и зорко всматриваться в примыкающие к дороге леса.

Еще одна забавная деталь – альтернатива геологического происхождения, в целом не свойственная Средиземноморью: либо горы, либо море. Другими словами, попрыгать до обеда на маунтинбайке, а затем охладиться в море не получится – сначала придется преодолеть изрядный кусок равнины. Если вы уж совсем крутой экстремал, можете прямо с байком сигануть в пучину с какой-нибудь отвесной скалы – такая возможность есть, Бог в помощь. Впрочем, если у вас хватит мужества и стойкости, чтобы употреблять местное пиво «Мифос», другие трудности уже покажутся смешными, и в таком случае – добро пожаловать на Крит!

Анна Каренина

Недавно, причем совершенно случайно, все же посмотрела Соловьевскую «Анну Каренину». Прелестны уже титры – сначала появляется золотая надпись «Лев Толстой», затем тут же, точно такими же золотыми буквами – «Сергей Соловьев». Меня это развеселило, и я стала смотреть дальше. Но дальше стало совсем не весело. Татьяна Друбич, которая по годам опередила толстовскую героиню примерно вдвое, решила поправить положение самым простым способом и сделала себе подтяжку. Результат вышел несколько неожиданным – и без того достаточно заметные на ее лице челюсти вдруг выступили вперед на совершенно щучий манер (если кто-нибудь видел эту рыбу в магазине или на картинке). Раньше у нас была просто Анна Каренина, теперь есть «Анна Каренина с челюстями». Вдобавок она откровенно злоупотребила ботоксом, и мимика у злосчастной Анны стала как у надгробной плиты.

Вторым потрясением для меня стала игра всенародного любимца Александра Абдулова. Дело даже не в том, насколько он типажно соответствует своему персонажу – хотя, если вспомнить, Стива Облонский вообще-то князь, Рюрикович – не знаю, в чьем больном воображении Саша Абдулов может сойти за князя. Дело в том, что по какой-то неведомой причине он играет из рук вон плохо – а точнее сказать, вообще не играет. А что происходит с хорошим артистом, когда он плохо играет? Он что, становится плохим артистом? Вовсе нет. Просто он съезжает на привычные для него штампы, вне зависимости от роли. А типичный соловьевско-абдуловский штамп – это сантехник в меланхолической стадии белой горячки. Какой уж тут Стива. Хуже того. В контексте толстовской драмы (как ни крути, нам не обойти мощи влияния первоисточника на сценарий и фильм) такая фигура приобретает странно-зловещее звучание – невольно закрадывается мысль – а не является ли вся история хитроумной интригой полубезумного абдуловского героя?

Великий Янковский демонстрирует профессионализм высочайшего класса, но тот, не встречая достойного отклика в партнерах, безответно проваливается – старая аксиома: самая прекрасная игра актера не спасает фильма.

В трех «Аннах Карениных» странный успех сопутствует одному персонажу – Бетси Тверской. В классической версии Зархи это была блистательная Плисецкая со своими неизменными борзыми – роскошная ледяная вампиресса, жадно впитывающая эмоции чужих неприятностей, в фильме Джо Райта с Кирой Найтли – Рут Уилсон, зловещая разбитная бандерша, и у Соловьева – Евгения Крюкова – развеселая хищная сводня.

Вездесущий Гармаш, несмотря на очевидное старание, производит несколько странное впечатление – можно подумать, что Константин Левин, по причине нехватки времени, послал улаживать свои дела не то отца, не то деда.

Господин Бойко в роли Вронского – не просто провал, но бездонный провал, и местами он проваливается до соседних жанров – например, до комедии. Это эпизод смерти Анны. Как мы помним из книги, граф Вронский, услышав о несчастном случае, вскакивает на коня и, терзаемый ужасным предчувствием, мчится на роковую станцию.

Ярослав Бойко точно, вскакивает на лошадь и начинает изо всех сил скакать галопом. Но лошадь относится к этим усилиям без всякого энтузиазма и, видимо, мечтая о стойле и овсе, идет вялым шагом. В результате достигается – обратите внимание, без спецэффектов, без компьютера – доселе невиданный трюк: всадник несется лихим карьером на лошади, плетущейся шагом. Самое время вспомнить, что Сергей Соловьев готовился снимать «Анну Каренину» двадцать лет.

В итоге Вронский попадает-таки на станцию – в романе это Обираловка, в толстовские времена – крупный железнодорожный узел, что и описано. У Соловьева его изображает сарай на заросшей лопухами узкоколейке, наводящей на мысль о заброшенном леспромхозе где-то у полярного круга. На всякий случай, чтобы избежать сомнений, название станции выведено саженными буквами на стене означенного сарая. Тут Вронский находит в меру искромсанный труп Анны (пожалуй, единственный достойный эпизод у Татьяны Друбич), и тут начинается столь любимый кинематографистами дождь. Из каких-то соображений (вопреки Толстому) покойница лежит под открытым небом, ее надо бы накрыть имеющимся брезентом, но наш Вронский с подоспевшими доброжелателями выкидывает следующий ошеломляющий номер: все становятся в круг и, подобно сотрудникам МЧС, растягивают этот самый брезент, словно собираясь амортизировать возможный прыжок внезапно ожившей и откуда-то сиганувшей Анны.

Сергей Соловьев с тихим смехом рассказывал, что, снимая одновременно и «Каренину», и «Ассу-2» и выходя на съемочную площадку, сам порой не помнил, какой же из фильмов сейчас надо будет делать. Я ему верю.